Какой должна быть прибыль частного сектора

Если экономический мир разделить на две части (сектора), то денежная прибыль одной части мира будет равна денежному убытку другой части, независимо от того, на какие части делить. Однако, денежная прибыль может иметь разные названия в зависимости от применяемого деления. Например, в корпоративном мире финансовый результат компании Apple называется “прибылью”, которая в точности равна убытку остального мира. В мире семьи Ивановых финансовый результат называется “сбережениями”, которые также равны убытку остального мира. В мире государства финансовый результат описывается “дефицитом” или “профицитом” бюджета, которые зеркально равны профициту или дефициту всего остального частного мира.

Использование разных терминов лишь затуманивает суть отношений, но бухгалтерский факт зеркального равенства прибыли и убытка двух частей одного целого невозможно оспаривать. Из этого факта также автоматически следует, что в двухсекторной экономике в виде “государство-частный сектор” оба сектора не могут сберегать одновременно.

Затронутая в прошлый раз тема дефицита государственного бюджета и его зеркального отражения в виде прибыли частного сектора оставила один важный вопрос открытым. А именно вопрос о том, какой должна быть прибыль частного сектора.

Кстати, зеркальный вопрос о том, каким должен быть убыток государства, вызывает более глубокие вопросы о том, что такое капитал государства, может ли он быть негативным, и какие последствия это может иметь для экономики.

Для государств, добровольно сдавших свой денежный суверенитет (например, стран еврозоны), ответы на эти вопросы являются достаточно простыми. Но для полностью суверенных государств ответы уже не столь очевидны, а вопросы во многом приобретают почти философские оттенки. Ведь из негативного бухгалтерского финансового капитала суверенного в денежном смысле государства совершенно не следует неизбежность экономических проблем.

Например, как много людей в мире знают, что капитал центрального банка Чехии составляет отрицательные 150 млрд. крон (6 млрд евро по текущему курсу)? Но это не является проблемой для экономики Чехии. Хотя если бы подобный “казус” приключился в США с ФРС, то финансовая пресса буквально захлебнулась бы в бессильной истерике. С другой стороны, отрицательный капитал ЕЦБ является серьезной политической проблемой, которую СМ уже затрагивало ранее. Но оставим вопросы капитала государства в стороне (может быть для другого раза) и вернемся к прибыли частного сектора.

Итак, какой должна быть прибыль частного сектора?

Ответ совсем не очевиден, потому что частному сектору всегда будет мало.

Современная экономическая теория идеологически, т.е. в отрыве от всего остального, стремится к сбалансированным дефицитам бюджета в рамках бизнес-цикла. Более экстремальные версии неолиберализма требуют постоянных профицитов бюджета. Эти стремления особенно занимательны в свете того, что капитализм, как экономическая система, основан на и движем стремлением к частной прибыли. Соответственно неолиберализм, который не очень любит участие государства в экономике, но отрицает право частного сектора на прибыль, напрямую подрывает основы капитализма и частной экономики. Впрочем, подобные элементарные противоречия характерны для любой идеологии. Тем не менее, дефицит или профицит бюджета свидетельствуют о неэффективном функционировании частной экономики.

В капиталистической экономике частный сектор и государство не являются конкурентами, а дополняют друг друга. В то время как частный сектор озадачивается цветами носков и и формой стаканчиков для мороженного, государство занимается образованием, инфраструктурой и регулированием деятельности частного сектора. Одним из направлений этого регулирования является перераспределение прибыли (сбережений) в частном секторе, т.е. налоговая система. В теории и в идеальном случае налоговая система должна сглаживать неравномерности распределения прибыли в частном секторе и обеспечивать бездефицитный бюджет.

Но это теория. В реальности же все обстоит намного сложнее.

И самым первым препятствием на пути теории становится зависимость результата бюджета от решений частного сектора. Государство принимает решения о структуре бюджета до того (ex ante, т.е. до события), как частный сектор принимает решения о проводимых расходах. Но только после того, как частный сектор реализует свои решения (ex post, т.е. после события), формируется фактический результат бюджета.

В идеальном теоретическом случае структура принятого бюджета может совпасть с будущими решениями частного сектора. Или, например, командно-плановая экономика может форсировать равенство между решениями “ex ante” и “ex post”. Однако, в (капиталистической) экономике с существенной ролью производственных решений частного сектора вероятность подобных совпадений практически равна нулю. Поэтому в реальности временнОе несоответствие принимаемых решений двух секторов экономики часто вынужденно ведет к фактическому, т.е. “ex post”, дефициту бюджета.

Постоянные дефициты бюджета ведут к постоянному росту сбережений частного сектора и их неизбежной концентрации в отдельных точках (у отдельных лиц), что ведет к концентрации политической власти со всеми вытекающими из этого последствиями, включая изменения структуры бюджета в пользу этих лиц.

Совсем давно перераспределение сбережений и власти форсировалось через революции, социальные бунты и т.п. В более поздних условиях это перераспределение происходило посредством инфляции (“налог на сбережения”). Однако, с современными центральными банками (точками концентрации власти), напрямую озабоченными тагетированием инфляции, механизм инфляционного налога был подавлен (особенно в еврозоне, т.к. в США ФРС допускает больше свободы в этом смысле), что может вновь вывести силовые механизмы перераспределения на первое место.

Существуют ли решения? Конечно.

Например, гарантированная государством трудовая занятость может существенно ослабить тенденции к социальным революциям и бунтам. Но чтобы не быть еще раз обвиненным в приверженности идеям марксизма, СМ сошлется на работу Института политических инноваций (Institute for Policy Innovation). Вот что данный институт говорит сам о себе:

Если вы верите в низкие налоги, минимальное регулирование, маленькое и менее навязчивое правительство, мы надеемся, что вы поддержите Институт политических инноваций (ИПИ). В ИПИ мы неутомимо работаем над продвижением политических решений, которые используют преимущества индивидуального выбора, свободы и ответственности. (If you believe in lower taxes, fewer regulations, and a smaller, less-intrusive government, we hope you'll consider investing in the Institute for Policy Innovation (IPI). At IPI, we tirelessly work to promote solutions to policy problems that harness the strengths of individual choice, freedom and responsibility.)

ИПИ … однозначно находится в философской оппозиции Большому Правительству, решения которого практически всегда хуже, чем решаемая проблема. Сегодня опасность Большого Правительства является как никогда огромной, и поэтому наша работа является как никогда важной. ([W]e have a definite philosophical opposition to Big Government solutions that are almost always worse than the problem. Today, the threat from Big Government is greater than ever, and our work is more important than ever.)

Такая идеологическая позиция ИПИ явно не пересекается с марксизмом :) А теперь о предлагаемом политическом решении:

Предположим, что вся помощь трудоспособным была бы в форме предложения работы. Если вы явитесь в местное бюро занятости к 9 часам утра, то вы гарантированно получите направление на работу, которая даст вам минимальную заработную плату за один день работы. Если вам нужны еще деньги – приходите завтра. Если у вас есть дети, которых не с кем оставить, приводите их с собой, и о них бесплатно позаботятся, включая медицинское обслуживание, если необходимо. (For example, suppose all aid to the able bodied was in the form of an offer to work. Report to your local welfare office before 9 am and you are guaranteed a work assignment somewhere paying the minimum wage for a day’s work … If you need more money come back tomorrow. If you have children with no one to care for them, bring them with you and they will receive free day care, where they will be medically examined and treated if necessary.)

Если вы работаете минимальное количество часов каждый месяц, вы получите медицинский ваучер, не который сможете купить базовую медицинскую страховку. Если вы работаете продолжительный период и имеете рабочую историю, вы сможете получить помощь при покупке собственного дома. (If you work a minimum number of hours each month, you get a Medicaid voucher that will purchase basic private health insurance. If you work for a continued period establishing a regular work history, you would be eligible for new housing assistance focused on help in purchasing your own home.)

Эта новая система фактически уничтожит реальную бедность в США. Каждый будет иметь возможность, получить гарантированную работу и гарантированный доход от 25 до 30 тысяч в год. Нетрудоспособные граждане, которые не могут работать, будут получать поддержку по другим программам, обеспечивающими безбедное проживание. В США все равно будут существовать люди, которые не захотят работать, несмотря на то, что они могут работать. Но они должны быть свободны в своем выборе. ([T]his new system would effectively eliminate real poverty in America. Everyone would have a place to go where they could get an assured job and an assured income of $25,000 to $30,000 per year. The disabled who could not work should be cared for through other programs focused on them assuring that they would not live in poverty either. There may still be people in America who choose not to work even though they are capable of doing so. But they should be free to make that choice.)

Эта новая, современная система социального обеспечения стала бы настоящим прорывом в личном благосостоянии людей с низким доходом. (This new, modern welfare system would be another historic breakthrough in the personal prosperity of lower income people.)

В конце ИПИ делает следующие выводы относительно своих предложений:

Эти реформы представляют собой крайне интересную возможность для консерваторов и сторонников свободного рынка. Они позволили бы существенно сократить расходы правительства и налоги в долгосрочном периоде. (These entitlement reforms also offer a tremendously exciting opportunity for conservatives, free market advocates, and taxpayer activists. They would dramatically reduce government spending and taxes over the long run.)

Дефицит бюджета в почти полтора триллиона долларов поделить на 15 млн безработных означает 100 тысяч дефицита бюджета на каждого безработного. Эту скромную арифметику СМ уже не раз приводило в этом блоге.

Либералы и демократы должны нервно плакать от таких предложений консерваторов. Впрочем, в отличие от консерваторов, ума им никогда не хватает.

 

Вывод

Дефицит бюджета – это прибыль частного сектора.

Идеология экономического неолиберализма, запрещая дефициты бюджета, отрицает право частного сектора на прибыль. Соответственно, эта идеология преследует цели экономического дарвинизма, где частный сектор сражается и погибает в борьбе за нулевой кусок пирога прибыли. Погибают, естественно, слабые и немощные.

Однако, вопрос об экономически разумных размерах дефицита бюджета совсем не прост. Хотя бы потому, что постоянные дефициты бюджета приводят к концентрации финансовой и политической власти.

Одним из способов определения экономически обоснованного размера дефицита бюджета, а также борьбы с социальными последствиями экономических циклов, является государственная гарантия занятости и связанные с ней расходы. Как говорит в своей работе Институт политических инноваций:

Если Уоррен Баффет появится в бюро занятости до 9 часов утра и захочет получить назначение на работу – без проблем. (If Warren Buffett wants to show up for a work assignment before 9 am, no big deal.)

И когда краткосрочная проблема занятости и ежедневной потери экономического потенциала решена, правительство сможет спокойно думать над долгосрочными путями решения проблем структуры фискальной и экономической политики государства, т.е. проблем перераспределения прибыли в частном секторе. Ведь дефицит бюджета в 10% ВВП является неоспоримым свидетельством этих проблем. Но логика подобного подхода кардинально отличается от слепого стремления к бездефицитным бюджетам: пусть частный сектор делает, что хочет без особых социальных последствий и экономических потерь, а мы “ex post” подумаем, как исправить его перекосы.

Прибыли и убытки

Сознание простого обывателя повсеместно и обыденно бомбардируется идеями о бездефицитном или даже перманентно профицитном бюджете. Например, развитая страна Германия дошла до того, что в конституционном порядке ввела запрет на дефицит федерального бюджета с 2020 года. Теперь, видимо, еще и Конгресс США стремится записаться в кружок бюджетоделания, отказавшись повысить лимит госдолга. Ни те, ни другие совершенно не понимают, что в современных условиях сиюминутный результат бюджета куда больше зависит от поведения частного сектора, чем от желаний политиков (подробнее тут). Эту простую экономическую науку правительство Греции сейчас постигает в реальном времени.

Современные условия, конечно, можно пытаться изменить, и, очевидно, все силы современных политиков направлены именно на это. И к 2020-му году они вполне могут и преуспеть. Вот и рейтинговое агентство Moody’s выступило с заявлением, что может понизить суверенный рейтинг США, если проблемы лимита госдолга не будут решены. Кстати, за пару дней до этого Moody’s решило в очередной раз попугать Японию. Но СМ не будет в очередной раз поднимать из архивов историю суверенных рейтингов Японии под авторством агентства Moody’s (последний раз было здесь).

Когда-то Милтон Фридман заметил, что для того, чтобы народ перестал мучиться вопросами о платежном балансе, правительству необходимо перестать его публиковать. Но при этом Милтон Фридман, как истинный монетарист, наполовину слукавил. Ведь для того, чтобы народ перестал мучиться вопросами и о дефиците бюджета, правительству также необходимо перестать публиковать и эту статистику. И тогда на первый план выйдут вопросы, которые имеют настоящее значение для экономики и народа.

А агентству Moody’s необходимо подтянуть юридическую основу собственного мнения, т.к. пункт 4-ый 14-ой поправки к Конституции США лишает кого бы то ни было, включая Конгресс США и его лимит госдолга, возможности оспаривать правомочность долговых и контрактных обязательства правительства США. И в 1935 году в судебном деле “Перри против США” Верховный суд США вполне прозрачно расставил все точки на “и”.

Если же отвлечься от всех этих побочных явлений в виде лимитов, рейтингов и т.п., то что на самом верхнем экономическом уровне представляет собой дефицит или профицит государственного бюджета?

В корпоративном мире баланс финансовых операций компании описывается отчетом о прибылях и убытках:

Отчет о прибылях и убытках — одна из основных форм бухгалтерской отчетности …, которая характеризует финансовые результаты деятельности организации за отчетный период и содержит данные о доходах, расходах и финансовых результатах в сумме нарастающим итогом с начала года до отчетной даты.

Если в отчетном периоде расходы компании превышают ее доходы, то компания несет финансовые убытки, и наоборот. А поскольку получение финансовой прибыли является смыслом существования капитализма, то прибыль – это хорошо, а убытки – плохо.

К сожалению, оборотная сторона этой медали всегда остается за кадром. Бухгалтерская прибыль компании – это бухгалтерский убыток всего остального мира. И если компания Apple в последнем отчетом периоде получила прибыль в размере 14 млрд долларов, то весь остальной мир понес убытки в размере 14 млрд долларов. В пересчете на один iPhone это составляет … Неважно.

В полном соответствии с формами бухгалтерской отчетности государственный бюджет является отчетом о финансовых прибылях и убытках правительства. И соответственно прибыль (профицит) государственного бюджета означает финансовый убыток частного сектора.

Но в получении ли финансовой прибыли с частного сектора состоит смысл существования правительства?

В определенных случаях правительство вполне вправе получать прибыль с частного сектора. Например, в случае продажи алкоголя или сигарет. Но почему государство должно зарабатывать прибыль на частной экономике в целом? Особенно, если это государство является эмитентом собственной валюты, в которой оно проводит все свои расходы и получает все свои доходы.

Какие именно экономические цели преследует получение государством прибыли, если любое государство – это “ты да я, да мы с тобой” в пределах суверенных границ?

Куда деется “извлеченная” государством прибыль? Ведь акционеры любого государства – это вновь “ты да я, да мы с тобой”.

Эти вопросы не означают, что государство никогда не должно извлекать прибыль. Вполне могут существовать экономические условия, когда получение правительством прибыли является разумным макроэкономическим действием. Но слепое стремление к бездефицитным или даже профицитным бюджетам является таким же слепым уничтожением частной экономики. Да, именно так!

Профициты бюджета часто ведут к уничтожению частной экономики, которая вынуждена бороться в своем выживании за постоянно сокращающийся кусок доступного ей финансового пирога. И наоборот, бюджетные дефициты обычно ведут к расцвету частного бизнеса, которому становится легче жить. Реальность, как обычно, является более сложной, но в качестве базового принципа на первом уровне макроэкономической сложности этот тезис вполне подходит.

Один из аргументов, которые экономический мейнстрим приводит в качестве защиты своей бюджетной мании, состоит в теории судного капитала, которая утверждает словами Мэнкью, что (эти вопросы СМ подробно разбирало год назад):

вследствие роста дефицита государственного бюджета уровень национальных сбережений снижается, это приводит к увеличению равновесной ставки процента и уменьшению объемов частных инвестиций

И хотя аргумент процентных ставок не решает вопрос прибыли, оставим в стороне объем частных инвестиций и присмотримся к процентным ставкам. На следующем графике желтая кривая показывает доходность десятилетних облигаций правительства США, а зеленая – отношение госдолга США к ВВП:

Единственный очевидный вывод, который можно сразу же сделать из этого графика, заключается в том, что в момент, когда отношение долга к ВВП достигло своего минимума в середине 80-х годов, 10-летние процентные ставки достигли своего максимума. В настоящий момент отношение госдолга к ВВП достигло своего максимума (на графике), а процентные ставки болтаются у минимума.

Кстати, аргумент неминуемого и взрывообразного роста процентных ставок всегда был особенно популярен в кругах предрекателей экономических катаклизмов, которые все никак не могут произойти. Например, Япония ждет уже два десятилетия. И, как было отмечено выше, агентство Moody’s до сих пор не может пережить этот факт.

Другим популярным, но эмпирически еще менее доказуемым (и таким же глупым) аргументом в защиту профицитов бюджета является то, что в экономической науке проходит под названием “принцип эквивалентности Рикардо”. Этот принцип утверждает, что дефициты бюджета сегодня эквивалентны росту налогов завтра. Именно этот аргумент используется как республиканцами, так и демократами в США в качестве главной причины борьбы с “бюджетным кризисом”, т.е. необходимости сокращения расходов и дефицита бюджета. И вновь обратимся к истории.

В конце Второй мировой войны отношение госдолга США к ВВП было намного выше, чем сегодня:

Точно также и налоги тогда были намного выше. Например, максимальная ставка подоходного налога в США в 1945 году составляла 94%. Против максимальной ставки в 35% сегодня. Но в в те времена налоги использовались по своему прямому назначению, а именно в качестве механизма перераспределения прибыли в экономике. То, что сегодня полностью отсутствует.

 

Вывод

Убыток бюджета – это прибыль частного сектора. Отнимите у частного сектора его прибыль, и он вполне может начать задыхаться.

Правительствам надо перестать публиковать бюджетную статистику. И тогда настоящие и действительно важные экономические проблемы выйдут на первое место. Например, такие проблемы, как проблема безработицы.

Количественное облегчение и кредитование

Товарищ прапорщик, скажите, а если забор покрасить в красный цвет, то краска держаться будет?

Не утихают в мире горячие споры о том, влияет ли количественное облегчение на цены финансовых активов. Спорят все кому не лень, включая даже и ФРС. Ответ на эти споры является вполне простым и в то же время очень сложным, но оставим его на иной раз, особенно учитывая, что до окончания текущего количественного облегчения остается еще достаточно времени. На сегодня же темой будет влияние программы количественного облегчения на объемы банковского кредитования.

Вполне официальной целью программ количественного облегчения было содействие росту кредитования в частном секторе. Например, еще в марте 2009 года ФРС говорила о следующих целях (первой) программы количественного облегчения:

В целях поддержки рынков ипотеки и жилья Комитете решил сегодня увеличить размер баланса ФРС … Более того, в целях улучшения условий на частных кредитных рынках Комитет решил приобрести … ФРС создала … в целях содействия кредитованию домохозяйств и мелкого бизнеса. (To provide greater support to mortgage lending and housing markets, the Committee decided today to increase the size of the Federal Reserve’s balance sheet …  Moreover, to help improve conditions in private credit markets, the Committee decided to purchase … The Federal Reserve has launched … to facilitate the extension of credit to households and small businesses)

К сожалению, с начала начал всех облегчений осенью 2008 года объем банковского кредитования в США не только не вырос, но и упал:

На график можно посмотреть и с другой стороны: за последние более чем три года объем банковского кредитования практически не изменился. Как ни крути, об успешном достижении целей количественного облегчения говорить неуместно.

Безусловно, никто не знает “что было бы, если бы”. Однако, вполне возможно, что вместо стимулирования количественное облегчение форсирует сокращение банковского кредитования. И в пользу этой точки зрения есть как минимум два аргумента: простой и сложный. И начнем с простого.

Оставляя экономическую мотивацию заемщиков в стороне, их потребности в кредитовании описываются стремлением к транзакционной ликвидности, т.е. деньгам, которые заемщики хотели бы потратить на приобретение товаров или услуг. Для этого заемщики продают свои долгосрочные финансовые обязательства банковскому сектору, который в обмен создает транзакционную ликвидность, пригодную для непосредственных расчетов в экономике.

Что же делает программа количественного облегчения, скупая у частного сектора ценные бумаги? Она форсирует две вещи. Во-первых, она накачивает платежную (по совместительству являющуюся также и банковской) систему избыточными резервами. И во-вторых, она накачивает финансовую систему транзакционной ликвидностью, поскольку продавцом ценных бумаг является в основном небанковский сектор экономики. (Кстати, именно эта ликвидность и не дает покоя спорщикам на тему создаваемых финансовых пузырей, хотя часто речь ошибочно идет о ликвидности платежной системы. Но об этом в другой раз.) В условиях, когда финансовая система уже пухнет от транзакционной ликвидности, спрос на услуги банковского сектора по созданию дополнительной крайне невелик. Своими действиями ФРС форсировано подавляет зависимость частного сектора от банковского кредитования.

Перейдем теперь к сложному аргументу. Этот аргумент требует понимания финансового процесса под названием maturity transformation (MT; буквально “трансформация сроков”), который лежит в основе современной финансовой системы.

Кстати, сторонники австрийского толка считают, что MT есть главный грех современной финансовой системы, которая, якобы, основана на банковской системе с частичным резервированием, т.е. мультипликаторе денег. Мультипликатор денег не существует, потому что кредиты создают депозиты (подробнее см. тут и тут). Следовательно и механизма трансформации объема депозитов в объем кредитов не существует. А процесс MT в общем случае будет возникать везде, где возникают долговые обязательства и связанные с ними обмен реальных товаров или услуг. Тем не менее, австрийская школа экономики права в том, что банковская система является одним из главных источников MT в экономике.

Если исправить ошибки современной экономической теории в понимании причинно-следственных связей банковского кредитования, то maturity transformation – это процесс одновременного возникновения краткосрочных и долгосрочных финансовых активов и обязательств. Когда банки выдают кредит, они не преобразуют одно в другое, а одновременно создают краткосрочный (текущий) депозит и долгосрочный кредит. Экономически можно также сказать, что банки продают собственные краткосрочные обязательства и покупают долгосрочные обязательства заемщиков.

Процесс продажи краткосрочных обязательств не является уделом исключительно банков. Этим в экономике могут заниматься и занимаются очень многие. Например, производители потребительских товаров банально продают долгосрочное гарантийное обслуживание, которое становится краткосрочным обязательством ремонта в случае поломки. А страховые компании монетизируют страховые полисы при возникновении страхового случая.

Проблемы исполнения производственными или страховыми предприятиями собственных обязательств описываются методологией управления и оптимизации инвентарных запасов. В этом смысле немедленная монетизация краткосрочных обязательств коммерческих банков, т.е. исполнение платежных требований клиентов, не является научной революцией, несмотря на особую специфику управления инвентарными запасами. Единственным новым элементом в “гарантийных” отношениях между банками и их клиентами является центральный банк, выполняющий функцию “кредитора в последней инстанции”.

Однако, в прямом смысле термина maturity transformation понимается процесс создания (квази-)денег коммерческими банками. В результате этого процесса банки продают maturity transformation небанковскому сектору экономики в соответствии с пожеланиями последнего. Иными словами банковские заемщики в своем добровольном стремлении к транзакционной ликвидности покупают у банков их свежесозданные краткосрочные обязательства в обмен на собственные долгосрочные обязательства. За услугу трансформации сроков заемщики выплачивают банкам вознаграждение, которое на банковском жаргоне называется structural contribution, а на человеческом языке описывается процентными ставками.

Важно понимать, что небанковский сектор самостоятельно не может изменить объем созданной банками MT. Существующий в экономике объем банковской MT может измениться лишь при изменении баланса банковской системы. Например, при выдаче нового кредита или выплате или дефолта уже существующего кредита. Небанковский частный сектор может лишь изменить распределение MT внутри себя, но не изменить ее объем.

Другим источником влияния на MT в экономике является государство. Когда центральное правительство проводит расходы согласно утвержденному бюджету, оно увеличивает объем депозитов на счетах получателей бюджетных расходов. С другой стороны налоговые платежи сокращают объем депозитов в банковской системе. Соответственно, в случае дефицита бюджета, чистый объем депозитов в банковской системе увеличивается на сумму дефицита бюджета, а наоборот.

Однако, современная финансовая архитектура требует, чтобы дефицит бюджета “финансировался” выпуском государственных облигаций. С точки зрения процесса MT выпуск государственных облигаций означает, что государство покупает maturity transformation у частного сектора экономики. Иными словами государство покупает у частного сектора собственные деньги в обмен на собственные долгосрочные обязательства. За эту услугу государство выплачивает частному сектору вознаграждение в виде купонных платежей по облигациям.

Итак, коммерческие банки продают небанковскому сектору maturity transformation, а государство ее у него же покупает.

На конец марта объем банковского кредитования в США (желтая кривая) составлял 9.1 трлн долларов США. И на конец марта объем рыночного государственного долга правительства США (зеленая кривая) составлял 9.1 трлн долларов США:

В рамках темы влияния количественного облегчения на банковское кредитование это совпадение является случайным (на первый взгляд и на верхнем уровне), но очень символичным. Этой символичностью СМ и воспользуется для иллюстрации аргумента.

Согласно символичному аргументу, объем MT, которую небанковский сектор экономики добровольно купил у банков, соответствует объему MT, которую небанковский сектор экономики добровольно, т.е. по рыночным ценам, продал государству (банки владеют лишь малой долей государственных облигаций).

На сцену выходит ФРС и начинает форсировано и количественно облегчать финансовый портфель небанковского сектора, т.е. заменяет долгосрочные финансовые активы на текущие банковские депозиты. ФРС насильно вмешивается в структуру финансового портфеля. И поскольку ФРС “аннулирует” ранее совершенные государством покупки maturity transformation, то объем MT в небанковском секторе растет.

Форсированный рост объема MT, совершаемый против желаний небанковского сектора, логично может привести к ответной компенсирующей реакции. Однако, уменьшить существующий объем MT небанковский сектор может лишь а) либо через сокращение объема кредитов, б) либо через дефолты. И в том, и в другом случае объем транзакционной ликвидности и объем maturity transformation сократится, а небанковский сектор приблизит свой финансовый портфель к исходному состоянию.

 

Вывод

В то время как ФРС надеется, что форсированный рост объема транзакционной ликвидности или maturity transformation будет стимулировать желания небанковского сектора к дополнительному кредитованию (т.е. еще большему росту транзакционной ликвидности и maturity transformation), вполне логично ожидать от небанковского сектора экономики обратного, т.е. сокращения объемов банковского кредитования.

Только через сокращение объемов кредитования небанковский сектор может перераспределить и вернуть свой финансовый портфель в некое подобие исходного, до-“облегченного” состояния. Программы количественного облегчения могут достигать целей, абсолютно противоположных декларируемым.

 

См. также Количественное облегчение